Мир прекрасен, хоть и невелик. Мне опять - в предчувствии весны - грустный бес, мой верный проводник, грубо подтасовывает сны. Снятся мне фонтанкины мосты, золотые шпили да гранит: в Киеве, в Женеве, в Алматы бес однообразно ворожит. Я взлетаю, пристегнув ремни, - но ему, как видно, все равно: спрятавшись в подоблачной тени, он мне крутит прежнее кино. И добро бы только в небесах да во сне, зануда, докучал: иногда и не закрыв глаза, вижу Гавань и морской причал… И дождавшись все-таки, когда я начну от боли подвывать, он мне вИски подает без льда, то нальет шираза, наплевать, - и напоминает мне о том, что любой, наверно, был бы рад австралийским солнечным вином запивать швейцарский шоколад, и не мне бы сетовать на жизнь, кутаясь в соболий воротник… Я в ответ шепчу ему – скажи, грустный бес, мой верный проводник, для чего ты путаешь мой след, если все равно ведешь назад? Ты ведь слышал: счастья в мире нет, есть покой и воля, говорят. Я ценю и шоколад, и мех, книги, теплый душ, просторный дом… Мне и правда жаловаться грех. Но пока мы, бес, с тобой вдвоем, согласись, что можно отличить шубу от душевного тепла? Грустный бес растерянно молчит, и зима почти уже прошла. И хотя милы, как прежде, мне и Мадрид, и Харьков, и Казань, вижу я любовь свою во сне даже здесь, не побоюсь сказать, на семи сияющих холмах, где покоя с волей не найти… Проводник, я выберу сама. Только не бросай меня в пути…